Вязли и сани, вязли и сами.
Снегом глубоким шли к Обояни.
Мне восемнадцать. Двадцать дружку.
Мы отоспались ночью в стожку.
Звезды угасли. Ветер кругом.
Танки завязли. Прем со штыком.
Мамочка-мама, близок рассвет.
Но артподдержки все еще нет.
Дали патроны. Десять на рот.
- Родные, пехом! - ротный орет.
Яры глубоки. Съехал - засел.
Влез понемногу. Снегу поел.
Вот она, близко, та Обоянь.
Кладбище, церковь. Мутная рань.
Перед кладбищем толстый забор.
Старая кладка. Крепкий раствор.
Вышли на поле, как на ладонь.
Из-за забора шквальный огонь.
Восемь их, фрицев, нас восемьсот.
Бутовый камень штык не возьмет.
Не окружить их, не обойти.
Нету иного снегом пути.
Два пулемета, тяжких МГ.
Друг оступился, пуля в ноге.
Падает ротный с алым лицом.
Был он в цепочке равным бойцом.
Мы залегаем. Стылая дрожь.
Или замерзнем, или "даешь!".
Встали. Поперли. Снег так глубок.
Встал и товарищ: пуля в висок.
Нету комбата. Вон он, в снегу.
Мамочка-мама, я не смогу.
Близко. Бросаю. Пальцы как лед.
Грохнуло. Глянул - нет, недолет.
Мамочка-мама, трудный рассвет.
Писем не будет, мамочка, нет.
Не огорчайся. В серую рань
Не ворвались мы в ту Обоянь.
Мамочка-мама, лишь через год
Друг незнакомый город возьмет.
Светом кровавым вспыхнет восток.
Друг одолеет. Я же не смог.
(Из повести "Заулки")
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
